Это из-за меня началась война – рассказ ветерана второй мировой войны

История из жизни моего деда: рыбалка, баня и война

Я выжал курок, немец отлетел вбок, голова его в воде. Не сбавляя темпа, веду пулемет по остальным. Клочья ткани разлетаются в разные стороны...

Так встретил меня дед, когда я приехал к ним в гости летом 1960-го. Август, жара.

— Деда, а когда на рыбалку? Леща ловить?
— За лещом в воскресенье пойдём.

На следующий день, в бане, я впервые заметил у деда на плече жуткий шрам. Раньше почему-то не видел.

— Дед, это на войне тебя задело?
— Нет, не был я на войне.
— А где? Расскажи!
— Дома расскажу, потерпи.

После стрижки мы зашли в буфет. Дед взял мне чай с огромной конфетой, себе — кружку пива с закуской. Минут через 20 уже шли домой, а я всё приставал:

— Деда, ну расскажи...

Как всё началось

— В июне 41-го нашу роту перебросили к границе. Немцы тогда часто нарушали границу, пограничники просили подкрепления. Мы стояли в дозорах, не у самой реки, чуть дальше. Река делала большую петлю у нас в месте — старое русло. Там и дежурили.

Окоп выкопали прямо на берегу, в пяти метрах от тихой бухточки с песчаным пляжем. Не глубокий окоп, только по пояс — то ли спешили, то ли вода мешала.

Напарник мой, Васька, — парень из соседней деревни. Сам напросился ко мне в пару. Всё своё снаряжение таскал, плюс еще диски к Дегтярёву да гранаты, а ещё — охраняй пулемётчика. Здоровяк, только болтун редкостный.

• Васька любил похвастаться. Мол, с винтовки за триста метров немца свалит.
• С батиной двустволкой, говорит, зайца с пятидесяти шагов наповал кладёт.
• А уж штык — для него как вилы в колхозе. Главное — сноровка.

— Васька, хватит болтать, взводный подкрадётся — после караула ещё дрова пилить заставит. Васька обиделся, сел тише воды.

Ночь тёплая, туман стелется по низам. Самое время — хоть на рыбалку отправляйся. В лодку садишься — грести нужно бесшумно. Лещ тишину любит...

Тревога на рассвете

Всё было как всегда: бухточка, камыши, тишина. И тут — слышу: кто-то гребёт, тихо, но вода не обманет. Я пулемёт поправил, затвор передёрнул. В голове только одна мысль — если выстрелишь, трибунал обеспечен.

Из тумана выплывает резиновая лодка. На носу немец с автоматом, двое в маскхалатах на вёслах. Я Ваську в бок — толкаю ногой. Он вскакивает:

— Что случилось? Немцы?

Стреляли быстро. Я даже не понял, был ли звук — то ли у немцев глушитель, то ли оглушило меня. Васька валится в окоп, голова вывернута, рот полуоткрыт. Меня будто раскалённой кочергой по плечу прошили. Боль дикая. Васьки нет. Человек был — и нет его. А стрелять нельзя, иначе — в трибунал.

Думал — сейчас немцы вылезут, подойдут и добьют. Ну и пусть. Но тут злость пробила всё. Я через боль поднялся. Немец, что стрелял, тянет лодку на берег, двое ещё сидят.

Я прижал пулемёт к плечу. Немец обернулся, что-то крикнул — даже по-русски: «Вот…»

Я выжал курок. Немец отлетел, голова в воде. Дальше — очередь по другим. Куски одежды летят в стороны. Всё случилось за считанные секунды. Пулемёт вывалился из рук, я упал в окоп. Где-то вдалеке — голос взводного: «Романов, что ты наделал! Из-за тебя война начнётся. Под трибунал!»

Путь домой

Очнулся уже в поезде. Пить хочется страшно. Прошу у санитарки воды.

— Вот и хорошо, боец. Операцию сделали, всё чисто. Везём в госпиталь, в тыл.
— В какой тыл?
— Война началась.

Первое время трясся — думал, посадят. Но видно, бумаги не дошли, да и не до того уже было. Такое началось...

— Значит, деда, воевал ты?
— Нет, Женька. Война началась в четыре утра. Меня подстрелили в два. На войне я так и не был. Год по госпиталям, потом комиссовали — рука не работала. Сейчас вот — ничего, держится.

За деревьями уже виднелась крыша дедовского дома...